Дева и катары

(отрывок из романа)

 

...Она была чертовски мила, эта юная леди. Ее глазки излучали свет, ее губки, должно быть, еще не знали вкуса страсти, а головка была свободной от анахронизмов коммунистических воззваний и директив. Она не знала наперечет даты партийных съездов, ей неведомы были показатели возрастания производительности труда первых пятилеток, ее не мучали стахановцы и, представьте себе, у нее никогда не возникало желания пожить при коммунизме просто потому, что она не знала, что такое коммунизм. Эта милая жертва независимости по возрасту годилась мне в дочери, что, впрочем, не мешало  любоваться ее юными чертами, ощущая при этом, как сказали бы медики, острые приступы вожделения.

Столь юная особа была, к сожалению, представительницей вполне взрослого издательства, а я не привык примешивать к деловым контактам контакты полового свойства. Как человеку, владеющему собственными эмоциями и работающему со своей внешностью, мне ничего не стоило придать своему лицу нужное выражение и деловито обсуждать ньюансы будущей совместной работы с издательством, представляя при этом прелести каждого отверстия ее тела.

Я понимал, что вероятнее всего она является близкой родственницей директора издательства – мужеподобной брюнетки (впрочем, доброй и, подобно всем женщинам, по-своему несчастной), у которой почти отсутствовали первичные женские признаки пола, но тем явственней проступали вторичные мужские, темным пушком обрамляющие ее верхнюю губу. Я называл ее, шутя, «мужичком вовнутрь», и мне казалось, что это ей даже нравится. В пору наших частых встреч директор (которая в то время еще не была директором) любила «позу всадника», представляя себя в эти мгновения, должно быть, с саблей наголо верхом на жеребце буденновской породы, летящем в лобовой атаке на пулеметы противника. Собственно, да простят меня дамы, и оргазм-то у нее был мужским – она неожиданно вскрикивала, лицо ее искажалось жалобной гримасой, словно она получила в живот пулю и ей ужасно не хочется умирать. Она резко падала на меня, вздрагивая, точно в конвульсиях, и мне подчас приходилось весьма искусно изворачиваться, чтобы успеть освободиться из ее железных межбедерных тисков. Она никогда не думала о напарнике, то есть обо мне, унося свои чувства в быстрый и короткий сон с постаныванием и легким всхрапыванием, и для меня до сих пор является тайной, как ей все-таки удалось выйти замуж. Она была деловой женщиной в самом правильном понимании этого термина, и мы расстались с ней также по-деловому, без ненужных сентиментов.

Впрочем, юную леди, ее посланницу, я истолковывал как знак особого расположения и боязни. Директор безмерно уважала меня и боялась, что при встрече даст волю чувствам в ущерб делу.

Судя по терминологии, употребляемой моей собеседницей, она недавно закончила (вероятно, с отличием) Киево-Могилянскую Академию, где ее красивую головку наталкивали западными терминами, почему-то считая постструктуралистов, подобных Делезу и Фуко, вершиной развития философской мысли.

Ради пользы обсуждения я несколько раз заказывал кофе и сладости, и вполне естественно, после успешного окончания обсуждения извлек деньги, чтобы заплатить по счету. Но, господа, вы бы видели в этот момент лицо моей собеседницы. Из лучезарного серафима она вруг словно превратилась в падшего ангела: ее лицо исказилось гримасой недовольства и гнева, мне показалось, что она даже внутренне содрогнулась и вот-вот готова затопать на меня ногами. «Извините, но я сама в состоянии заплатить за себя», - сказала она чужим голосом. Бог мой, подумал я, представив себе, какие феминистические вихри проносятся в ее голове, какие бурные гендерные кампании увлекают ее разум и воображение, должно быть, внушая ей мысль о нравственности однополых и безнравственности разнополых отношений. Вполне возможно, что в тот момент в моем лице она ненавидела всю мужскую половину человечества так остро и безапелляционно, как умеет ненавидеть только ребенок.

Я извинился, сказав, что принадлежу к людям старой закваски, для которых мои намерения – в порядке вещей. Мне показалось, что ангел несколько смягчил свой гнев, и мы расстались вполне мирно, уплатив каждый свою половину счета.

Отпустив машину, я решил прогуляться по излюбленному мной маршруту: от нашего ампирного университета, красного от стыда за разгильдяев-студентов, до нелепого обрубка Золотых Ворот, далее по Ярославовому Валу мимо дома винного барона Штайнгеля и Караимской кинассы до улицы Чкалова (бывшей…), потом направо – к знаменитой Рейтарской, далее налево мимо дома 22 (….) – к Львовской площади, а затем по аллее над урочищем Гончары до фаллического памятника первой школе и далее – до странного портикоподобного здания исторического музея, серым орлом восседающего на краю старокиевской горы. Я думал о том, что невольно обидел девушку, унизив ее достоинство, взлелеянное феминизмом самого различного толка – от суфражизма Уолсонкрафт, де Гуж и фон Гиппеля, до «Красной Эммы», Симоны де Бовуар и квир-феминизма мадам Забужко (Мэри Уолсонкрафт – англ. писательница, Олимпия де Гуж – франц. писательница и Теодор Готлиб фон Гиппель – нем. писатель к.ХVІІІ века – представители так наз. либерального феминизма; «Красная Эмма» - Эмма Голдман – амер. анархо-феминистка н.ХХ века; Симона де Бовуар – франц. писательница ХХ века; квир-феминизм – совр. течение феминизма; Оксана Забужко – совр. украинская писательница). Феминизм в нашей стране, думал я, - неплохое занятие для женщин в постклимактерический период, если речь идет о защите женских прав (в конце-концов, ведь существует же общества защиты животных). Но глупость феминизма становится очевидной тогда, когда с его помощью в женщине стараются убить то, что изначально в ней заложено, и что может быть развито в ней только мужчиной. Чем плохо возвышенное отношение к женщине? Должно быть, только тем, что стоит за этим возвышенным. И что же это? Унижение, говорят феминистки, стремление к овладению, половой близости, подавлению индивидуальности и так далее. Вздор, господа, совершеннейший вздор. Такие мысли возникают единственно от пресыщенности литературой, подобной произведениям Маркиза де Сада. Помните его фразу о том, что любой мужчина желает быть тираном, когда совокупляется? Впрочем, иногда случается и такое, хотя наши отношения с будущим директором издательства опровергают этот тезис. Однако все это не имеет ничего общего с возвышенным отношением к женщине. Потому что за таким отношением стоит вовсе не стремление к половой близости, а нечто совсем другое. Что же? Извольте.

Глядя на крылатых песиголовцев, украшающих дом барона Штайнгеля, я вспомнил о Дон Кихоте и рыцарях средневековья, вершащих подвиги во имя Дамы сердца. Ну конечно же, подумал я, все началось с трубадуров, вагантов и миннезингеров, воспевающих возвышенную любовь к Даме.

Многие привыкли представлять трубадуров этакими придворными парнями, в задачи которых входило дудеть в длинные трубы или фанфары при появлении господина. Но вы ведь понимаете, что это чушь. Слово «трубадур» происходит от провансальского «trobar», что значило «слагать стихи». Наиболее ранние произведения трубадуров принадлежат перу Гильема Аквитанского, Арнаута Даниэля, Жофре Рюделя, Серкамона и др. Все это – Южная Франция, а время – конец ХІ – начало ХІІ веков. В те времена юг Франции назывался Лангедок или Окситания, а язык, на котором разговаривали жители этой области, назывался провансальским или языком Ок. Собственно, первые песни слагали именно на этом языке. Но возникает вполне логичный вопрос: с чего это они вдруг запели, и не о чем-нибудь, а о любви к Прекрасной Даме? Ведь Франция в Х веке представляла собой ужасную, да простят меня дамы, задницу. Нещасный король  Карл положил жизнь, ведя опустошительные войны против «ленивых королей» династии Меровингов, покорил саксов, лангобардов, лютичей, аваров и многих других, а в 800 году обьединил под своим началом огромную территорию от Эльбы  до реки Эбро в Испании. Однако уже в 843 году, как известно, внуки разорвали его империю на три больших куска, а чтобы дедушка не обиделся, все стали называть его Карлом Великим.  В Х веке при Карле ІІІ на территории Франции возникают более 20 самостоятельных графств и герцогств. В те времена земли эти постоянно терзали викинги, венгры и местные феодалы. Первым разграбил Париж в 845 году викинг Рагнар Кожаные Штаны – огромный рыжий детина, о котором упоминается в «Деяниях» датского хрониста Саксона Грамматика (ХІІ в.) и в скандинавских сагах, затем – другие отряды в 857 и 861 годах. Впрочем, не совсем понятно, что именно так влекло викингов к Парижу. Ведь город представлял собой небольшое укрепление на острове Ситэ посреди Сены (где в ХІІ-ХІІІ веках построили всем известный Собор Парижской Богоматери), а после Рагнара, известного в истории далеко не лучшими манерами, там и вовсе-то нечего было грабить. Да и в стратегическом отношении эта неважно укрепленная помойка с узкими улочками и грязными домиками вряд ли имела какое-то значение. Вполне возможно, что викинги действовали так под влиянием мухоморов, которые употребляли в пищу перед битвой, чтобы заглушить страх. Кроме того, до Парижа легко было добраться по воде. Викинги ведь были речными кочевниками и лошадям предпочитали легкие корабли-дракары, а захваты эти, вероятно, были для викингских вождей чем-то сродни спортивному состязанию, а точнее – ловушкой для дураков, что, в конце-концов, и подтвердилось безнадежной девятимесячной осадой города в 885 году. Успех в обороне города обычно приписывают умелым действиям графа Эда, но мне кажется, что викингам просто не хватило грибов. Впрочем, вслед за викингами пришли венгры. И те, и другие вовсю «отрывались» на сельских поселениях вокруг Парижа. То есть обстановка во Франции в те времена была приблизительно такой: короли, герцоги, графы и бароны  воевали между собой, с викингами и венграми, эти последние били крестьян, крестьяне били жен и детей, лупили вшей и пахали землю, доставляя продукты в города, горожане дрались с королями (королю отказывались подчиняться Бретань, Нормандия, Анжу, Мэн, Аквитания, Тулуза, Лангедок, Фландрия, Бургундия и Лотарингия) и папами римскими, дохли от чумы и венерических заболеваний…

Так отчего же трубадуры вдруг запели о Прекрасной Даме?

На этот счет есть разные мнения. Одни исследователи (Эзра Паунд) стараются уверить нас в том, что стихи о Даме – отголосок античной поэзии, например, элегий Овидия и эклог Вергилия. Однако, во-первых, поэзия Овидия зачастую оказывается до приземленности эротичной. Стоит вспомнить его «Науку любви»:  «Телка быка на лугу сама выкликает мычаньем, / Ржаньем кобыла своим кличет к себе жеребца...» (этого нет в стихах трубадуров), а во-вторых, римские авторы в равной мере воспевали не только разнополую любовь, но и любовь к двум женщинам одновременно, и любовь однополую. Например, Вергилий во второй эклоге воспевает любовь пастуха Корюдона к «прелестному Алексису». Кроме того, стихи трубадуров не могли быть ни результатом христианской традиции, в те времена трактовавшей женщину как «сосуд зла», ни культа христианской Богородицы, поскольку они лишены каноничности.

Следует заметить, что запели о ней не все. Даму начали прославлять в верхах, в среде властьпридержащих. Крестьяне и горожане на улицах распевали совсем другие песни приблизительно такого толка: «Жак попался красотке в сети / Под луной обвенчался с ней / И убил ее на рассвете / Утро вечера мудреней». Не правда ли, чудесная песенка? Так вот, петь о Даме начали при дворах и в замках мелких и крупных правителей преимущественно в Южной Франции. Почему именно там? Вероятнее всего потому, что именно там (в Лионе) заканчивался Большой шелковый путь, связывающий Европу с глубинами Азии, с Индией и Китаем. Длинные караваны привозили в Европу ткани, пряности, рис, золотые и серебрянные украшения и посуду, экзотических животных, оружие и прочие товары.  Кроме товаров, с караванами в Европу привозили и другие вещи, которые нас интересуют. Какие? Ну, скажем так, нематериальные. Например, привозили мысли, стиль жизни. Дело в том, что товар – не такая уж безобидная вещь. Что такое, скажем, «страна Мальборо», мелькающая в рекламе? Ведь такой страны нет. Есть определенный стиль жизни, при помощи которого нас пытаются приобщить к курению определенного сорта сигарет. То есть жители средневекового Прованса прекрасно понимали, что сосуд, испещренный непонятными знаками, не умеет разговаривать, но в нем упакована некая информация. И самые любопытные пытались уточнить, какая именно. А информация часто оказывалась весьма интересной. Например, что мир в своей основе вечен и изначально состоял из двух частей: высшей светлой единой силы, которая проявляла себя как разум, способный к творению, и костной темной силы хаоса или материи. В определенный период мир хаоса начал вытеснять разум, они вступили в противоборство, в результате которого появился чувственный мир, который мы имеем ныне. Такая информация называлась в различных странах по-разному. Период движения каравана из Азии в Европу длился почти год. За этот период караванщики успевали как губка впитать многие учения: буддизм и брахманизм, персидский зороастризм и манихейство, сирийское учение Симона Мага и гностицизм различного толка.

И вот, информация, которую они получили, в наложении на обстановку во Франции, возымела очень интересные последствия. В результате этих попыток на юге и западе, а затем и по всей Франции, стали появляться странные люди. Одеты они были в грубую одежду, подпоясанную простой веревкой, на голове они носили войлочные шляпы. Впрочем, в те времена таким одеянием редко кого можно было удивить, - в рванье ходили почти все. Удивляло другое. Они называли себя «катарами» или «чистыми» и говорили странные и неслыханные дотоле вещи.

Следует заметить, что немытые уши жителей Прованса и других регионов Франции были забиты христианской лапшой иудейского замеса: об Адаме, Еве, змие и яблоках, о добром боге, который почему-то не хотел, чтобы Адам стал умным, а когда тот ослушался – выгнал его из рая, хотя (если он был всеведущ) мог бы, конечно, и предвидеть результаты своего запрета. Но если надкушенное яблоко было еще памятно как старый добрый античный символ любви (дело в том, что если гетера, то есть образованная  проститутка в древней Греции, посылала кому-либо надкушенное яблоко, то это значило, что этот кто-то очень ей понравился и она не прочь стать его возлюбленной), то история о богоизбранности иудеев выглядела скушной, а история со святым духом и внепорочным зачатием – невразумительной.

К этому времени христианская церковь окончательно оформилась и даже успела расколоться на две части – восточную (византийскую) и западную (римскую). Собственно, повод для раскола был ничтожный – восточная церковь признавала происхождение святого духа только от бога-отца, а западная – от бога-отца и бога-сына. С этого-то все и началось, а окончательно разругались они в год образования Крабовидной туманности (1054 г.). После этого католики стали креститься  слева направо, не признавать икон, но признавать папу римского наместником бога на земле, а православные – продолжили целовать иконы, плевать на папу и креститься, назло католикам, справа налево. Вот какие штуки может проделывать с нами Крабовидная туманность... Но как бы там ни было, церковные распри и наущения к тому времени изрядно всем поднадоели. Церковникам верили не особо, а к папе относились вообще с подозрением. Впрочем, не мудрено. Например, папа Стефан VI (896-897 гг.) приказал вырыть из могилы тело своего предшественника папы Формозы. Труп одели в папское облачение, пальцы ему отсекли и бросили в Тибр, объявив его клятвопреступником. Сам Стефан VI, однако, закончил в тюрьме, где был  отравлен и повешен. Папа Иоанн IX (898-900 гг.) был любовником жены сенатора Феофилакта и позволял ей вмешиваться в дела Рима. Папа Иоанн Х был заточен в крепости св. Ангела, где его удушили подушкою. Но самым большим оригиналом был, конечно же, папа Иоанн XII, который разработал «Penitencerie Apostolique» - специальный тариф за отпущение грехов. За убийство священника полагался штраф в сумме 7 гро, за убийство простолюдина – 5 гро. Если священник совокуплялся с монахинями в монастыре или вне монастыря или ему захотелось поиметь свою племянницу, кузину или крестницу, то за прощение такого греха полагалось уплатить 67 франков, 11 су и 6 денье. Противоестественные грехи стоили священнику 219 франков и 12 су. А вот монахини за грехи с мужчинами платили значительно дороже – 131 франк 12 су и 16 денье, что свидетельствует, конечно, о значительной гендерной дискриминации. За кровосмесительную связь с сестрой или матерью следовало уплатить всего 40 су, и дело с концом. Папу осудил собор, на котором его отстранили от папства, избрав нового папу под именем Льва VIII ( 963-965 гг.). Но Иоанн XII сумел прогнать своего соперника, стал безпощадно мстить своим врагам, отрезая им носы и уши, отрубая руки, пока не убили его самого.

Как видите, господа, в то время скучать не приходилось, но, повторюсь, к концу Х века это изрядно всем надоело, и люди стали прислушиваться к странникам, называвшим себя катарами и проповедовавшим другие истины.

А истины состояли в том, что этот мир – огромная бочка дерьма, в котором мы все барахтаемся. Не правда ли, весьма поучительно? Конечно же, видя происходящее вокруг, люди охотно верили странникам. Но странники не были бы так популярны, если бы ограничивались только такими высказываниями. Нет, они обьясняли почему этот мир плохой и кто его таковым сделал. Ход их рассуждений был приблизительно таким: поскольку этот мир, мягко говоря, несовершенен, то он не может быть творением совершенного бога. То есть тот, кто сотворил мир, имел очень невнятные представления о совершенстве. Да, говорили они, вполне возможно, что мир сотворил библейский бог Яхве, но это не означает, что он добр и благонамерен. Напротив, учили они, бог, сотворивший мир, - коварен, хитер и зол. А если это так, то скорее всего таким характеристикам соответствует не бог, а сатана. Вот и получается, что мир сотворен сатаной, и поэтому вполне естественно, что в нем столько абсурда, зла, уродства и мучений. А ежели этот мир сотворен злым демоном, то грош ему цена. И чем меньше мы будем привязаны к земному, тем лучше будет для нас самих. Они утверждали, что папа римский – наместник не бога, а дьявола, и церковь его – дьявольская. А потому церковников слушать не надо, а надо изнурять свою плоть, ибо она тоже – порождение земного мира. Но, как писал один мудрый человек, изнурять плоть можно постами и воздержаниями, а можно и иначе, например, безудержными оргиями и беспорядочными половыми связями. Поэтому, говорили они, можно идти разными путями, но достигать своей цели. Но какой цели? Умерщвления плоти? Нет, утверждали странники, не умерщвление, но изнурение, что суть вещи разные. «Не бойся плоти, но и не люби ее. Если ты боишься ее, она будет господствовать над тобой. Если ты полюбишь ее, она поглотит тебя, она подавит тебя» - как написано в одном из текстов, которыми вдохновлялись странники (Евангелие Филиппа, 62). А почему же не умерщвление? Да попросту потому, что в каждом человеки заложена искра высшего света или абсолютного блага. А это, в свою очередь, потому, что мир состоит из двух частей: мир земной (тьма, абсолютное зло) и мир высший (свет, абсолютное благо). Но почему же так? – спрашивали их. А вот почему, отвечали странники: изначально существовало лишь абсолютное благо или совершенное бытие, называемая плеромой. Это божественный, благой мир, исполненный света и радости, это Сокровищница света, сокровищница высшего знания или, если говорить словами церковников, святой дух (заметим попутно, что сам термин «святой дух» на арамейском языке, т.е. на языке евангелий, - женского рода). В ней пребывают «трое троесильных», «невидимых» или трое «отцов». Их божественная сила исходит от них в виде так называемых эонов или истечений божественности. Так возникшие первые два эона – Ум и Истина – породили два следующих эона, затем попарно далее и далее. Во главе каждого эона становится страж (архонт), владеющий своей частичкой божественной тайны (по-нашему говоря, у каждого из них – свой пароль). Но по мере развертывания эоны постепенно утрачивают божественную силу так, что в последнем (двенадцатом) эоне эта божественная сила почти иссякает. А что значит «почти иссякает»? А это, господа, значит, что там почти господствует хаос или ничто (или, как сказали бы современные физики, там накопление энтропии происходит быстрее, чем в других частях Вселенной). Отдельной темой в учении странников звучало моление и покаяние Софии (божественной мудрости, как назывался двенадцатый эон). Узрев «вышний свет» из божественной Сокровищницы света, София в двенадцатом эоне тоскует по этому блаженному свету, желая приблизиться к нему, но не может, поскольку не владеет достаточной силой. Предвидя это, после развертывания всех двенадцати эонов «трое троесильных» решают послать в двенадцатый эон одного из своего числа, чтобы он, как говорится, навел там порядок, и чтобы можно было разворачивать далее божественную сущность. (Кстати, судя по последним научным изысканиям, наша Вселенная, возникая, именно разворачивалась, разлеталась, и если верить Хабблу, то разворачивается и в данный момент.) И вот, говорили странники, один из троих отправился в двенадцатый эон. Упорядочивая, таким образом, данный, как сказали бы астрофизики, пространственно-временной континиум и чувствуя себя не во всех силах (двое-то остались в плероме), один из троих решает, так сказать, на свой страх и риск, проявить самостоятельность и провести дальнейшее развертывание, используя силы хаоса (энтропии). И вот тут у него получается некоторая осечка. Ибо дальнейшее развертывание приобретает вид девяти эонов нашего мира – наполовину исполненного хаоса, а наполовину – божественной силы. Из своего  двенадцатого эона София внезапно видит свет, к которому устремляется, и это ей удается. Но оказывается, что это не «вышний свет», а его отблеск в новых, земных, эонах. Здесь она попадает во власть нашего полухаоса, который пытается отобрать у нее последние божественные силы. Она не знает, как выбраться из плена, и тоска ее безгранична. Она не знает, как пробудить в себе силы, чтобы вернуться в двенадцатый эон, а в идеале – прийти к Сокровищнице света. И вот, учили странники, «трое троесильных» посылают к ней (то есть к нам, на землю) свое знание или по-гречески «гнозис». И знание это есть Иисус Христос. То есть Иисус – не человек, а олицетворенное божественное знание. Он должен научить Софию, как разбудить в себе божественную силу, а заодно научить и людей, которые так же имеют в себе божественную искру, но не ведают об этом. То есть Иисус – это, так сказать, божественное «ноу-хау» о том, как пробудить себя и какими путями можно достичь «вышнего света» или Сокровишницы света,  которая, говорили странники, суть абсолютное благо. И Иисус рассказывает людям многие тайны, в том числе и тайну о Деве света -  «Деве судящей», которая греховную душу определяет снова в телесную оболочку для искупления грехов, а душу праведную ведет в Сокровищницу света. Значит, Иисус пришел сообщить людям тайное знание о путях достижения абсолютного блага. А почему же он дал себя распять на кресте? – спрашивали у странников. Да ведь распяли-то не его, - отвечали странники и добавляли.  – Подумайте сами: можно ли распять божественное знание? Иисус «открылся великим как великий, он открылся малым как малый, он открылся ангелам как ангел, и людям как человек» (Евангелие Филиппа). Он не был человеком во плоти, а озлобленные иудеи распяли-то не его, а того, кто нес крест Иисусов, то есть Симона. Вот как оно было. Но как же, - спрашивали люди, - можно пробудиться? А вот как, отвечали странники: изнуряя плоть, постясь ли, не зная ли удержу в половом отношении, необходимо знать, во имя чего ты это делаешь и какова твоя цель. И если ты знаешь это, то рано или поздно на тебя снизойдет некое озарение, в котором только и обретеш ты совершенное бытие, и в котором Дева света откроет тебе Сокровищницу света.

Учение катаров было, так сказать, прованским вариантом гностицизма – учения (о котором я уже упоминал), возникшем на стыке буддизма и зороастризма. Если говорить коротко, то в начале новой эры учение гностиков (под разными названиями) распространилость по всему югу Азии, всей Европе, Ближнему Востоку и Северной Африке. Собственно говоря, тайные общества гностиков создали ту мощную основу, на которой возникают раннехристианские общины (или, если угодно, катакомбный вариант христианства). А христианство более позднего толка (церковный вариант христианства) явилось очень упрощенной, приземленной и противоречивой ересью учения гностиков. Впрочем, это отдельная тема, а мы вернемся к гностикам-катарам.

Понятно, что папам римским такая трактовка, мягко говоря, не нравилась. Не нравилась именно потому, что она получила очень широкое распространение не только на юге Франции, но по всей Европе. Чтобы бороться с катарами, церковь образовала святую инквизицию, а попросту говоря – военно-полевые суды для расправы «скорой, но несправедливой», и в начале ХІІ века в Европе запылали костры… Открыто говорить о знании и Деве света стало опасно, и приверженцы учения прибегли к иносказанию. Как свидетельствуют французские исследователи (Жерар де Сед и Александр Димини), церковь громила тайные организации еретиков, но трубадуры славили Деву света под именем Прекрасной Дамы. «Такую даму можно ль не любить! - пел в Испании Дон Альфонс Мудрый. - Она от зла сумеет оградить, / спасти нас грешных и грехи простить, / ее рукой лишь доброе творится. / Роза из роз и зарниц зарница... / гроза из гроз и цариц царица». Конечно, тайный смысл песен был известен не всем, а лишь приобщенным к тайнам «гнозиса». Несведущие и простолюдины повторяли тексты, добавляя в них сальные словца и смакуя их на свой лад. Но ведь, господа, чернь есть чернь, и ничего с этим не поделаешь…

Но если неотесы, слушая песни, давали волю фантазии, представляя себе женские прелести воспеваемой дамы, то для папской церкви настоящая подоплека песен и их опасность была слишком хорошо известной. Именно поэтому радраженный папа Иннокентий ІІІ в 1209 году призывает к крестовому походу против катаров. На «святую» войну с ними выступают феодалы севера Франции и малодушный король Франции Филипп ІІ (который таким образом старался «исправиться», поскольку был отлучен от церкви тем же Иннокентием ІІІ). Для многих рыцарей севера предоставилась прекрасная возможность попользоваться добром богатого края, а заодно и подлечить предстательную железу, упражняясь на крепких крестьянках Лангедока. Впрочем, дело не ограничивалось половым разбоем. О том, насколько жесток был характер этого похода, можно понять на одном примере. После взятия города Безье на главную площадь было согнано около двадцати тысяч горожан – в основном, стариков, женщин и детей. Все они стали на колени, прося о милосердии. Солдаты были смущены. Ведь внешне катары ничем не отличались от католиков. Рыцари обратились к аббату Арнольду – папскому коммисару в войне с катарами: «Отец, научи нас, как отличить еретиков!..» На что бравый поборник веры Христовой, в задумчивости почесав задницу, махнул рукой: «Рубите всех. Господь своих узнает». Представте себе, господа, это, должно быть, выглядело весьма эффектно – красная от крови и внутренностей, заваленная трупами горожан площадь, а посредине – церковь святого Назария, проповедника, посвятившего свою жизнь оказанию помощи гонимым христианам.

Войны з катарами длились более тридцати лет (уж очень «достали» папу прославления «судящей» Девы света и самопознания). В 1244 году был взят последний оплот катаров – крепость Монгесюр, а более двухсот оставшихся в живых ее защитников были сожжены на одном большом костре.

Впоследствии у костров грелись по всей Европе, но этого оказалось мало, чтобы уничтожить тайные знания. В том или ином виде они продолжали существовать. Последние тайные общества почитателей Девы света связывали свои надежды с папой Целестином, разделявшем во многом их взгляды. Но папство Целестина продолжалось весьма недолго. С юных лет он стал на путь отшельничества, жил близ горного монастыря и попал на престол лишь по причине кризиса в церковных верхах. То есть он был человеком, далеким от мирских дел, и поэтому претенденты на папский престол путем интриг вскоре вынудили его добровольно отречься от престола, что он и сделал в 1294 году. Запомним, господа, эту дату. Она нам еще пригодится.

А сейчас для завершения темы о том, про что пели трубадуры, мне необходимо сделать еще одно отступление. Филологи и историки философии могут назвать его «Гностические пароксизмы в творчестве Данте», но поскольку такое название слишком уж скушно и непонятно, то можно ограничиться чем-то попроще, например, «О чем напел нам скушный флорентиец». Впрочем, дело не в названии, а в том, что, унаследовав традиции трубадуров, Данте во многом проникся и их философией.

Тот, кто хоть однажды видел портрет Данте работы француза Густава Дорэ, запомнил его на всю жизнь. На нем изображен в профиль угрюмый человек, закативший глаза к небу. На голове у него – нелепый лавровый венок, опрокидывающий его то ли в Рим времен императора Октавиана, то ли в дом для умалишенных современного толка. Впрочем, художник Дорэ никогда не видел Данте, поскольку родился через 500 с лишним лет после его смерти. И, соответственно, к счатью для Дорэ, Данте также никогда не видел этого портрета (иначе неизвестно чем бы это закончилось для слишком уж плодовитого художника). То есть Дорэ нарисовал Данте так, как его себе представлял, плюс расчет на массовое потребление. Безусловно, мрачность Данте на портрете – выдумка Дорэ, которому и в голову-то не приходило, что просветленный человек не может быть мрачным и угрюмым. Таковым бывает только глупец, задавленный жизненными обстоятельствами. Интересно, что такой мрачности нет ни на одном из известных портретов Данте – ни у Кастаньо (1250 год), ни у Ботичелли (1295 год), ни у Бронзино (1530 год). Вполне вероятно, что художник-самоучка Дорэ, иллюстрации которого пользовались бешеной популярностью, и который был буквально завален работой, не имел времени (или желания) знакомиться со всеми подробностями создания «Божественной комедии», каковая зачастую считается главным произведением поэта. Могу поспорить с любым, что устремленный выспрь взгляд Данте навеян художнику именно словом «божественная», фигурирующем в названии. А ведь первоначально поэма называлась просто «Комедией». Названия «божественная» было присвоено ей приблизительно через 250 лет после написания – в венецианском издании 1555 года. В то время эпитет «божественный» в Италии очень любили и лепили к чему угодно. Философ Мишель Монтень, например, обижался на то, что такой эпитет незаслужено присвоили сатирику Пьетре Аретино («О суетности слов»). То есть термин «божественный» мало относился к церковной терминологии и означал в те времена приблизительно то же самое, что современное «классный» или «прикольный». А «Комедией» Данте назвал свою поэму, рассудив, что она не может быть трагедией, поскольку имеет щасливый финал.

 Кроме того, мировую славу обеспечили Данте его стихи (сонеты и канцоны) в честь Беатриче. Считается, что увидев юную деву в возрасте девяти лет, Данте полюбил ее на всю жизнь и всю жизнь писал ей вирши. Кстати, Беатриче на то время так же почти исполнилось девять лет. Запомним эту цифру: во всех произведениях, где Данте упоминает о возлюбленной, она ассоциируется именно с девяткой. Следует заметить, что магия чисел очень важна для Данте. Его «Комедия», например, разделена на три части и состоит из ста песен – в каждой из частей по 33 песни плюс вступительная, и рифма также носит тройственный характер (т.н. терцина). По мнению исследователей, Данте следует троичности божественного (бог-отец, бог-сын, бог-дух святой), лежавшей в основе теологических воззрений того времени. В частности, считалось, что на пути к богу разум проходит три стадии, которые соответствуют трем различным видам света: свету естественного разума, свету милости и свету славы. Именно эту роль играют в «Комедии» три проводника Данте – Вергилий, Мательда и Бернард Клервоский. Повторю, господа, что это мнение – не мое и оно весьма далеко от того, на что я хотел обратить ваше внимание.

Так вот, первое, на что следует обратить внимание, внимательно читая «Новую жизнь», целиком посвященную Беатриче, это на полную и намеренную оторванность произведения от реальной жизни и его вневременность. Где происходят события – абсолютно непонятно. Да, собственно, и событий никаких нет. А что же есть? А есть прославление Беатриче. Прославление без реалий и временных вех, что одно уже сближает его с произведениями гностической традиции, намеренно лишенных «земных» черт (поскольку мы помним, как гностики относились к земным реалиям). Но чем дальше читаешь, тем больше сомневаешся в том, что все это написано, так сказать, для прославления физической особи. Легенда о физическом существовании Беатриче, насколько мне известно, произошла «с легкой руки» Джованни Боккаччо – известного охальника, автора «Декамерона», жившего несколько позднее Данте и первым рассказавшего о некоторых деталях биографии поэта. Впрочем, по мнению И.Н.Голенищева-Кутузова («Жизнь Данте»), перу Боккаччо принадлежат и многие выдумки о Данте. Однако вряд ли на этом стоит останавливаться. Почему? Да попросту потому, что тот, кто первым заговорил о любви Данте к реальной девушке или женщине, ничего не понял из его произведений. Мрачный флорентиец, вовлеченный в политические страсти и пострадавший от междупартийной борьбы, был бы слишком плоским и одномерным, если бы вел речь лишь о любви к определенной женщине. Да ведь он и сам указывает на то, что его произведения нельзя понимать узко. В философском трактате «Пир» (который, кстати, он считал своим лучшим произведением) он прямо указывает на четыре смысловых уровня: буквальный, аллегорический, моральный и анагогический или сверхсмысл (Трактат 2, І) и довольно пренебрежительно отзывается о первом. То есть он подчеркивает, что его произведения не следует понимать буквально. Да, он наделяет Беатриче «реальными» чертами: она «Появилась облаченная  в  благороднейший   кроваво-красный  цвет, скромный и благопристойный, украшенная и опоясанная так, как подобало юному ее возрасту». Но он наделяет ее и другими эпитетами: «перед моими очами появилась впервые  исполненная славы дама, царящая  в моих помыслах, которую многие - не зная, как ее зовут,- именовали Беатриче». То, что стихи не относились к реальному человеку, Данте не единожды подтверждает в «Пире»: в Трактате 2 (VІІ-VІІІ, Х) он называет память о Беатриче душой или «прежней, уже изжившей себя мыслью» (прошу обратить внимание именно на последнее слово). В Трактате 2 (VII, ХІІ) Данте пишет о «второй даме»: «Для дамы, к которой я восчувствовал  любовь, не существовало на   народном  языке  достойной стихотворной формы, к которой я  мог бы обратиться, да и слушатели  не  были достаточно подготовлены, чтобы легко воспринять невымышленные слова; к тому же они  и  не поверили бы моим неизмышленным словам, выражающим  истину, как поверили  бы  вымышленному повествованию, ибо все верили,  что я  расположен любить земную даму,  а не Философию». Или вот еще: «Я хочу сказать, что подумал о том, как многие мои потомки, возможно, обвинят меня в легкомыслии, услыхав, что я изменил первой любви; поэтому, дабы отвести от себя этот укор, нельзя было придумать ничего лучшего, как обьяснить, что за дама заставила меня изменить первой любви» (Трактат 3, І). И далее он дает обьяснение: «дама, о которой я говорю, есть владычица разума, именуемая философией» (Трактат 3, ХІ). Впрочем, такими определениями изобилует текст первых четырех трактатов «Пира», например: «Итак, я в конце второго трактата говорю и утверждаю, что дама, в которую я влюбился после первой моей любви, была прекраснейшая и достойнейшая дочь Повелителя Вселенной, которую Пифагор именовал Философией». Но, извините, при чем тут философия? А вот причем. На время написания «Пира» Данте был уже женат и имел двоих детей. И если бы речь шла о «первой любви» (т.е. о Беатриче) как о физической особи, то логично было бы признаться, что Данте «изменил» первой любви именно с женой (которую, кстати, тоже очень любил), но он пишет, что «изменил» первой любви именно с философией – «достойнейшей дочерью Повелителя Вселенной». Почему? Да потому, что первая любовь была тоже любовью к чему-то возвышенному и нереальному. К чему же именно? Кто выступает у Данте под именем достойнейшей Беатриче? Вспомним, что в переводе имя Беатриче означает «благодатная», и вспомним, как Данте описывает Беатриче: «Она казалась дочерью не смертного, но Бога» («Новая жизнь», ІІ) и еще:  «...в  ее очах – сияние светил..."» («Новая жизнь», ХІХ), и наконец: «Постигнет совершенное спасенье / Тот, кто ее в кругу увидит дам». Вспомним также, что Беатриче постоянно сопутствует число девять. В «классических» гностических текстах (например, «Пистис София») это число также является излюбленным: «трое троесильных», девятый час дня – время появления Невидимого и время явления Иисуса, «тайна девяти стражей трех врат Сокровищницы света» и т.д. Все это наводит на вполне определенную мысль… О ней вскользь упоминает Голенищев-Кутузов в «Жизни Данте», указывая на то, что «примечания к сонетам и канцонам "Новой Жизни" напоминают провансальские razos de trobar». А мысль, собственно, состоит в том, что в образе Беатриче мы видим продолжение той темы, о которой пели провансальские трубадуры – темы Девы или Сокровищницы света.

При этом, господа, у вас может возникнуть совершенно справедливый вопрос: что означала «измена» первой любви, о которой упоминает Данте. Мне кажется, это аллегория перехода от одного учения к другому, развитие понятия божественного света и переход на другой путь самопознания. Ведь именно после написания «Новой жизни» Данте начинает усиленно изучать философские учения Платона, Аристотеля и особенно Боэция («Утешение философией»; кстати, героиней этого произведения является «светоносная» Дева-философия). Вполне возможно также, что это «отречение» Данте спровоцированно отречением от папского престола папы Целестина V, во многом разделявшего учение катаров. Причем оба отречения приблизительно совпадают по времени – 1294 год. В это время Данте работает над собственным философским трактатом «Пир». Но даже в этом произведении и в «Комедии» – довольно много гностических параллелей. Например, построение кругов Ада в «Комедии» очень напоминает эоны из «Пистис Софии»: во главе каждого стоит страж, тайну которого следует назвать, чтобы пройти. В начале Ада Данте пишет о волчице и львице, преграждающих ему путь на вершину холма (читай – к божественному свету). В «Софии» именно львица препятствует восхождению Софии к Сокровишнице света. Интересно также то, как Данте описывает высшее божество, которое открылось ему в Раю. Это три светящихся круга, которые как-бы отражаются один в другом. Чем не «трое троесильных» из «Пистис Софии»? Известно, что гностики делили людей на две категории: посвященные и непосвященные. Последние, в свою очередь, подразделялись на два вида – те, которые имеют искру божественного, но не знают об этом, и те, которые лишены этой искры, и упобляются животным. Данте в «Пире» пишет: «Я  смело утверждаю,  что,  поскольку  мышление  есть действие,  свойственное  разуму, постольку животные, разумом не обладающие, и не мыслят, причем я имею в виду не только низших животных, но и тех, которые, имея облик человека, дух имеют овцы или какого-либо другого отвратительного животного». Далее. Проводником Данте по Раю является не кто иной, как Бернард Клервоский – философ и теолог, идеолог второго крестового похода (закончившегося, правда, полным разгромом обьединенных сил крестоносцев), личность неординарная и во многих вопросах противоречивая. Но нам интерестно другое. Почему именно Святой Бернард сподобился чести вести «экскурсию» по Раю? Я не считаю себя большим знатоком или любителем Данте, но если мои попытки осмысления его произведений являются правильными, то появление Бернарда Клервоского в конце «Комедии» - вполне логично. Ведь он был идейным вдохновителем Ордена тамплиеров (или храмовников) – единственного рыцарского ордена, сочувствующего катарам (гностикам) в их войне с войсками папы и северных феодалов. Кстати, в 1213 году в битве при Мюре тамплиеры дрались на стороне армии катаров, а после окончания войны многие катары вступили в орден, чтобы избежать костра.  

Вполне возможно, что Данте с гностиками-катарами сближала еще и патологическая ненависть к папству. И папа Николай ІІІ, и папа Бонифаций VIII помещены Данте даже не в Чистилище, а непосредственно в Ад (ХІХ). Должно быть, этому способствовал как стиль жизни пап, так и политика, которую они проводили по отношению к Флоренции и не только к ней, когда, как провозглашалось в известной папской булле 1302 года "Unam Sanctam", "подчинение римскому первосвященнику есть для каждого человеческого существа необходимое условие его спасения"…

Конечно, господа, я слышу как в ваших светлых головах формируется вполне естественный вопрос: позвольте, но ведь вы начали с юной леди, прелести которой вас возбуждали, затем рассказали нам о своих встречах с какой-то мужеподобной девицей, затем обругали феминизм… Все это, конечно, интересно, однако при чем здесь возвышенное отношение к женщине, о котором пели трубадуры и Данте? Эко вас, милейший, занесло… 

Признаюсь, занесло. И понимаю, что пора делать выводы.

Так вот, прогуливаясь у руин Десятинной церкви, я подумал о том, что, несмотря на все старания, папская церковь потерпела поражение в борьбе с гностицизмом и катарами. Я не говорю о территориальных ограничениях ее притязаний и ограничении ее вмешательства в управление государством. Я имею в виду духовную победу тех, кого церковь изобличала как "еретиков". Ведь гностики породили катаров, катары разбудили трубадуров, трубадуры разбудили Данте, а последний стал у истоков европейской литературы. В конечном счете, гностицизм и церковный вариант христианства означают лишь два уровня понимания одного и того же, а именно вопроса о путях достижения духовного просветления. С одной стороны, глубокое философское осмысление действительности, а с другой стороны - сказка для сирых и убогих. С одной стороны, женщина как образ Девы света - проводницы в высшие сферы, а с другой стороны, женщина как виновница грехопадения…

Что же касается юной леди, то, как знать, может именно она и является Девой света, охмуренной феминизмом.

© Ю. Олейник, 2004

Игры на игровых автоматах. . Актуальная информация что посмотреть на тенерифе на нашем сайте.